Древняя Русь. От «вождеств» к ранней государственности. IX—XI века - Евгений Александрович Шинаков

Единственными реалиями в описании приписываемых ему деяний считаются его поход на Византию 907 г. и договор 911 г. (как считают, извлеченный из архивных хранилищ только в начале XII в.). Как абсолютно легендарные расцениваются эпизоды, связанные с пророчеством, конем и змеей. Эти эпизоды стали представляться как реминисценции «бродячих сюжетов» скандинавского эпоса (Sten-der-Petersen, 1953) и сравниваться с конкретными образами саг, в частности Орваром-Оддом, принявшим смерть от змеи, выползшей из конского черепа (Рыдзевская, 19786).

К этому можно добавить также общее скандинаво-эпическое «обрамление» и лексику сказания о Вещем Олеге. Имеется в виду щит, помещенный на возвышенном месте как символ вражды, победы и господства. Смерть от змеи встречается в саге об еще одном возможном прототипе образа Вещего Олега — конунге Олаве (Оли) Трюггвасоне. Метафорически «змеи битвы» — это мечи, от которых погибают эпические герои. Находят свое объяснение в образном языке скандинавского эпоса и эпизоды с кораблями на колесах, используемыми как «кони» — сухопутный транспорт, и смерть от коня. Корабли — это «кони пены», и в морских сражениях герои погибают как на них, так и от них. В некоторых случаях этот «конь воды» носит и личное имя — «Змея», прыгнув с борта которого погибает Олав (Оли) Трюггвасон (Снорри Стурлусон, 1980).

Но скандинавским является именно «обрамление», внешний антураж сказания, однако его ядро, событийный ряд, должен иметь реальную подоснову, хотя и не обязательно связанную именно с неким князем Олегом. Так, еще М.Ю. Брайчевский, считая и поход, и договор реальностью, относил их не к Олегу, а к Аскольду и датировал не 907 и 911 гг., а 860, 863 и 874 гг. (Брайчевский, 1978). Некоторые из авторов, расценивая сам договор 911 г. как имевший место, не связывают его с Вещим Олегом (Франклин, Шепард, 2000). Необходимо также отметить многолетнюю, но малопродуктивную дискуссию о степени подлинности договоров 907 г. и 911 г. (Сахаров, 1980).

Как бы завершая эту дискуссию, описавший ее ход А.Н. Сахаров приходит к выводу об абсолютной достоверности всего: и обоих договоров, и предшествующего им подхода, и последующих событий жизни реального князя Олега. Но это сейчас единственный, хотя и весьма весомый, голос в пользу именно такой трактовки событий, отрицающий всякие ирреальные влияния на образ действительного персонажа. Скорее всего, можно говорить о тенденции найти объяснение тем или иным аспектам похода и договоров Олега не в реалиях или в пределах исторической логики, а в конкретных литературно-фольклорных источниках «сказания о Вещем Олеге».

В.Я. Петрухин, не оспаривая подлинности обоих договоров (но не их дат и контаминированности именно с Олегом), ставит под сомнение стержневой мотив похода — список его участников. Он считает, что этот список продиктован автору текста «Повести временных лет» (ПВЛ) желанием указать на все подвластные Олегу племена — как относимые к «руси», так и иные славянские (Петрухин, 19956; Петрухин, Раевский, 2004).

Имеют место покушения и на саму «священную корову» — основной текст договора 911 г., который наряду с документом 944 г. отражает «искусственную», «мнимую… правовую реальность» (Никольский, 2002. С. 172–173).

С другой стороны, неопровержимо доказана подлинность греческого прототипа по крайней мере одного из договоров руси с греками в X в. «Сравнение русско-византийских договоров с теми соглашениями, которые Византия в XI–XII вв. заключила с городами-государствами Италии, показало, что русско-византийские договоры имеют ту же или почти ту же структуру, что и итало-византийские. Мало этого, их лексика (то есть терминология и стандартные дипломатические обороты) почти полностью тождественна с лексикой итальянских документов» (Малингуди, 1996).

Как показывает компаративный контент-анализ не основной, содержательно-правовой части договоров 907, 911–912 и 944 гг., а их преамбул («именника» послов князей и купцов, уполномоченных их заключать), оригинальными являются тексты 907 и 944 гг., а список имен 911–912 гг. представляется творческой компиляцией первых двух (Шинаков, 2002 а). Это лишнее доказательство специального включения автором начала XII в. событий начала X в. в летопись с целью подпереть «снизу» правление Игоря Старого, перекинув мостик между ним и легендарным (но вполне, вероятно, имевшим реальный прототип) Рюриком.

Вспомним о том, что именно личности Игоря и отчасти Дира, с которыми безусловно или хотя бы с большой натяжкой, но все же можно связать договоры 907 и 944 гг. (несколько удревнив первый), упоминаются не только русскими, но византийскими и «восточными» (ал-Масуди) источниками. На этом фоне предполагаемая «реконструкция» договора 911–912 гг. ложится в концепцию искусственного воссоздания образа и деятельности такого «культурного героя», как Вещий Олег.

Если еще первые и последние годы его легендарного правления в своем образно-описательном антураже укладываются в рамки дружинно-героического (прежде всего скандинавского) эпоса, то центральный эпизод — поход и договоры, по сути, не могли быть «эпической правдой, правдой скальдической поэзии и саг», ибо в этом случае «измысленным», ложным должен был быть сам факт (Мельникова, Глазырина, Джаксон, 1985). Детали и антураж могли быть выдуманы, взяты откуда-то и приукрашены, но само событие такого масштаба не могло быть просто придумано. Источники текста договора 911–912 гг. (если он все же «мнимая реальность») ясны, но откуда могло взяться само упоминание о походе? И здесь мы должны обратиться к тому пласту источников, к тем элементам «сказания о Вещем Олеге», которые находят объяснение только в болгароправославной традиции.

Возможны два варианта реалий и два же варианта их отражения в двух типах источников, которыми могли воспользоваться летописцы конца XI — начала XII в. Первый вариант реалий: участие какого-либо отряда русов (на кораблях?) в одном из походов Симеона Великого на Византию в конце XI — первой четверти X в.

Отрицая сам масштабный поход Олега на Царьград, М.С. Грушевский считал возможными небольшие нападения русских ратей на Византию в начале X в., результатом чего стал выгодный для Руси договор 907 г. (Грушевский, 1904). А.Н. Сахаров допускает возможность русско-болгарского тайного военного сотрудничества в период болгаро-византийского мира 904–913 гг. (Сахаров, 1980). Впрочем, данная гипотеза не объясняет главного — полного умолчания в византийских источниках о каком-либо русском походе в указанные годы. Поэтому более приемлемым представляется не тайное содействие Симеона русскому набегу на Царьград в годы болгаро-византийского мира, а тайное (или, во всяком случае, не афишируемое) участие русских в одном из его походов на Византию, скорее всего, в 913 г. Но почему именно 913 г., а не более ранняя или поздняя победа болгар (PoiUyapoi) над ромеями? Во-первых, только в событиях 913 г. фигурирует важнейший эпизод событий 907 и 911 гг. — переговоры под стенами Константинополя и заключение договора. Во-вторых, русскому летописцу был известен (или, во всяком случае, нашел отражение в тексте летописи) именно поход 913 г. (правда, под 914 г.): «В то же [лето] приде Симеонъ Болгарьскай на Царьгра[д] и сотворить миръ и прииде во своаси». Сражения же под Булгарофигом и Ахелоем